Камю Альберт / Размышления о гильотине

        Альбер Камю. Размышления о гильотине
 
 ---------------------------------------------------------------
 Бумажный оригинал:
      *Камю А.* Изнанка и лицо: Сочинения.  --  М.:  ЗАО  Изд-во
 ЭКСМО-Пресс; Харьков: Изд-во "Фолио", 1998. --  864  с.  (Серия
 "Антология мысли"). С. 577--624, 860.
 ---------------------------------------------------------------
 
 
      Незадолго  до  первой  мировой  войны  некий  убийца,  чье
 преступление было на редкость зверским (он зарезал крестьянскую
 чету вместе с детьми), был приговорен к смертной казни в городе
 Алжире.  Преступник  был  батраком,  которого  обуял   какой-то
 кровавый бред; преступление отягчалось тем, что,  расправившись
 со своими жертвами, он еще и ограбил их.  Дело получило широкую
 огласку.  Общее мнение сводилось к тому, что смерть  под  ножом
 гильотины слишком мягкое наказание  для  такого  чудовища.  Так
 думал, как мне говорили, и мой отец,  которому  убийство  детей
 казалось особенно гнусным.  Отца я почти  не  помню,  но  точно
 знаю: он самолично хотел присутствовать при казни. Ему пришлось
 встать затемно, чтобы поспеть  на  место  экзекуции  на  другой
 конец города вместе с огромной  толпой.  Но  о  том,  что  отец
 увидел в то утро, он не  проронил  ни  слова  --  никому.  Мать
 рассказывала: он с перекошенным лицом опрометью влетел  в  дом,
 бросился на кровать, тут же вскочил -- и тут его  вырвало.  Ему
 открылась жуткая явь, таившаяся под личиной  напыщенных  формул
 приговора.  Он не думал о зарезанных детях -- перед  глазами  у
 него  маячил  дрожащий  человек,  которого  сунули  под  нож  и
 отрубили ему голову.
      Надо полагать, что этот ритуал оказался слишком чудовищным
 и не превозмог возмущение  простого  и  прямодушного  человека:
 кара, которую он считал более чем заслуженной, в  конце  концов
 только вывернула его самого наизнанку.  Когда высшее правосудие
 вызывает  лишь  тошноту  у  честного  человека,  которого   оно
 призвано защищать, трудно  поверить  в  то,  что  оно  призвано
 поддерживать мир и порядок в стране.  Становится очевидным, что
 оно не менее возмутительно, чем само преступление,  и  что  это
 новое убийство вовсе не изглаживает вызов, брошенный  обществу,
 и только громоздит одну мерзость на другую. Это столь очевидно,
 что никто  не  решает  напрямую  говорить  об  этой  церемонии.
 Чиновники и газетчики, которым волей-неволей приходится  о  ней
 распространяться, прибегают  по  этому  случаю  к  своего  рода
 ритуальному языку, сведенному к стереотипным  формулам,  словно
 они понимают, что в ней есть нечто  одновременно  вызывающее  и
 постыдное.  Вот так и получается, что за  завтраком  мы  читаем
 где-нибудь в уголке газетного листа, что осужденный "отдал свой
 долг обществу", что он "искупил свою вину" или что "в пять утра
 правосудие свершилось". Чиновники упоминают об осужденном как о
 "заинтересованном  лице",  "подопечном"  или  обозначают    его
 сокращением "ПВМН" -- "приговоренный к высшей мере  наказания".
 О самой же "высшей мере" пишут, если можно так выразиться, лишь
 вполголоса.  В  нашем  цивилизованнейшем  обществе  о   тяжелой
 болезни принято упоминать только обиняками. В буржуазных семьях
 полагалось говорить, что старшая дочь "слаба  грудью"  или  что
 отца  "беспокоит  опухоль",  ибо  туберкулез  и  рак  считались
 болезнями  в  известном  смысле  постыдными.  Тем  более    это
 справедливо по отношению к  смертной  казни,  поскольку  все  и
 каждый исхитрялись выражаться на сей  счет  только  посредством
 эвфемизмов. По отношению к общественному телу она все равно что
 рак по  отношению  к  телу  отдельного  человека,  с  тою  лишь
 разницей,  что  отдельный  человек  не  станет    говорить    о
 необходимости рака, а вот смертная казнь обычно рассматривается
 как  печальная   необходимость,    оправдывающая    узаконенное
 убийство, потому что без него не обойтись, и замалчивающая его,
 потому что оно достойно сожаления.
      Я  же,  напротив,  намерен  говорить  о  ней  безо  всяких
 околичностей.  Но не из любви к скандалам и,  мне  кажется,  не
 из-за врожденной  порочности  моей  натуры.  Как  писателю  мне
 всегда  претили  такого  рода  самооправдания;  как  человек  я
 считаю, что отталкивающим явлениям нашей  действительности,  уж
 коли они неизбежны, нужно сопротивляться только молча.  Но если
 умолчание  или  словесные  уловки  потворствуют   заблуждениям,
 которые можно искоренить, или бедам, которые можно отвратить, у
 нас нет иного средства, кроме прямой и ясной речи. раскрывающей
 все бесстыдство, таящееся под прикрытием  пустословия.  Франция
 разделяет с Испанией и Англией сомнительную честь быть одной из
 последних  стран  по  сю  сторону  железного  занавеса,  где  в
 арсенале наказаний числится смертная  казнь.  Сохранение  этого
 варварского пережитка стало  у  нас  возможным  лишь  благодаря
 безответственности или глухоте общественного мнения, привыкшего
 обходиться навязанными ему условными фразами. Когда воображение
 спит,  слова  лишаются  смысла:  пораженный   глухотою    народ
 рассеянно внимает сообщению о казни того или иного человека. Но
 покажите ему машину смерти, заставьте его  коснуться  дерева  и
 железа, из которых она состоит,  и  услышать  стук  отрубленной
 головы -- и внезапно пробужденное общественное мнение устыдится
 и собственного пустословия, и самой казни.